Пятница 15 Декабря 2017

Донские казаки на острове Лемнос

Публикуемые ниже выдержки из книги «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920-1921 г.г.» (Издание Донской Исторической Комисси, Белград, 1924) – лишь малая часть этого ценнейшего источника, составленного вскоре после описанных в нем событий. При отборе текстов, мы руководстовались главным образом стремлением как можно полнее отобразить бытовую сторону жизни казаков на Лемносе. Таким образом, не получила должного освещения жесткая политика французского командования, упорно стремившегося добиться быстрого распыления русских частей путем последовательного психологического давления и мелких притеснений. Несмотря на усилия ген. Врангеля и их собственного командования, почти безоружные и отрезанные от внешнего мира лемносские казаки были бессильны добиться существенного улучшения своего положения вплоть до отъезда в Сербию и Болгарию, завершившегося в сентябре 1921 года.

 

                                                                       (Редактирование и публикация: Николай Росс).

Не все донцы были высажены в Константинополе в ноябре 1920 года. Часть их повезли дальше, на остров Лемнос, где 8–21 декабря было высажено 2 945 воинских чинов различных частей Донского корпуса и 655 терцев и астраханцев.

Все донские части, или вернее разрозненные остатки частей  были  сведены в два полка, а терцы и астраханцы в один полк (при выгрузке с пароходов и распределении по лагерям французы, не считались с военной организацией, расселяя по лагерям по числу душ, вследствие чего некоторые части разбивались на несколько отдельных отрядов, в зависимости того, кто и на какой пароход погрузился, что вызвало потом немало затруднений по реорганизации армии).

Кроме того, отдельную единцу представляло Атаманское военное училище, насчитывающее 65 офицеров и классных чинов, 535 юнкеров и 106 казаков.

Части эти были выселены на полуострове  Калоераки, рядом с частями Кубанского корпуса. Только 2-й донской конно-артиллерийский дивизион, усиленный специалистами, находился на другой стороне залива, около города Мудроса, имея задачей производство подготовительных работ по устройству лагеря для остальных частей Донского корпуса.

Офицеры и казаки, находившиеся в лагере Калоераки, жили в палатках, которых было выдано  такое ограниченное количество, что люди едва-едва помещались в них, а спать приходилось так тесно, прижавшись друг к другу, что, по казачьему выражению, «на другой бок не перевернешься». Так, в маленькой палатке марабу помещалось около 12 человек, а в большой маркизе 40 и более.

Почти все, в том числе женщины и дети, спали на голой земле, иногда – на жиденькой подстилке из травы или еще чего-либо, что у кого  имелось.

В то время донцы страшно завидовали кубанцам, прибывшим ранее их (Кубанский корпус, общей численностью около 16 000 человек, прибыл на Лемнос в конце ноября), которые имели значительное число кроватей, выданных французами, подстилочные принадлежности и одеяла. В районе кубанского лагеря находились бараки и другие постоянные постройки, в которых  разместились учебные заведения, штабы дивизий и даже полков, тогда как у донцов не было ни одной такой постройки. Единственная баня всецело находилась в распоряжении кубанцев, которые изредка представляли ее в пользование донцам, да и то в самые неудобные часы. Даже водопровод вначале проходил лишь через расположение Кубанского корпуса, причем ближайшие резервуары с водой находились в версте от донского лагеря, и только через несколько недель, почти перед самым отъездом донцов на другую сторону залива, к ним также была проведена вода.

На Лемносе тогда было еще сравнительно тепло и от холода донцы не страдали, но французский паек, и без того весьма ограниченный, выдавался неполностью и казаки недоедали. Особенно плохо, неравномерно и в небольшом количестве выдавался хлеб. Дров французы выдавали так мало, что их не хватало даже на кипячение воды, не говоря уже про варку пищи, а потому казакам приходилось с первых же дней заботиться о добыче топлива. На безлесом острове, со скудною растительностью, доставать горючий материал было делом не легким. Целыми днями надо было ходить казакам в поисках колючки, которой и греки пользовались как топливом, или собирать оставшуюся по жневьям солому.

Жизнь была тяжелая, но еще более тяжелой казалась казакам полная оторванность от всего мира; ныне не приходило ни одного известия, ни одна русская газета не доставлялась тогда на Лемнос. На диком унылом острове, с голыми каменистыми горами, окруженные со всех сторон водою, точно в тюрьме чувтвовали себя казаки. Как и в тюрьме надзиратели, всюду были расставлены французские часовые, лагерь был оцеплен и даже по острову, внутри тюрьмы, не разрешалось свободно ходить. О корпусе, о тех, других казаках, что высадились в Константинополе, ничего не знали.

Французы, надо им отдать справедливость, тогда еще сносно относившиеся к русским, предлагали казакам свои газеты, но пользоваться ими, конечно, могли очень и очень немногие. Тогда у бывшего редактора хорошо известной донцам по Таврии газеты «Сполох» Куницына возникла счастливая мысль переводить французские газеты и более интересные сообщения печатать в особых бюллетенях. Начал выходить «Информационный листок Донского лагеря на о. Лемнос». В распоряжении Куницына был один лишь писарь, самое ограниченное количество бумаги, и поэтому листок выходил только в десяти экземпляров, которые и расклеивались по лагерю.

Понятно, с каким восторгом встретили казаки этот листок. Целыми днями, с утра до вечера, толпился народ у досок с наклеенными на них номерами листка, читали и тут же обменивались впечатлениями. Даже кубанцы, в корпусе которых не было ничего подобного, толпами приходили в донской лагерь читать листок.

17-го декабря, на броненосце «Прованс», на Лемнос прибыл главнокомандующий Русской Армией генерал Врангель, которым был произведен смотр находившимся на острове войсковым частям и подробно осмотрены лагери и лазареты.

Осмотрев донские части, генерал Врангель обратился к ним со следующей речью:

«Орлы донцы, в первый раз вижу я вас на чужой стороне, после того, как Богу угодно было послать нам испытание и мы временно оставили родную землю. Хочу сказать вам, как ваш главнокомандующий, который полгода продолжал дело, начатое генералом Корниловым: не наша вина, что мы должны были отойти перед красной нечистью. Каждый из вас сделел все, что мог сделать честный солдат, но сила солому ломит, и напрасно ждали мы помощи от тех, за чье общее счастье мы боролись. Мы смело можем смотреть в глаза миру, говоря, что мы сделали все, что могли. Дружественная нам Франция, хотя и не успела нам помочь в борьбе с красной нечистью, но оказала нам гостеприимство. Что будет дальше знает один Бог, но я твердо верю, что Россия воскреснет и вновь мы послужим нашей Родине. Я сам ничем не могу помочь вам, я такой же изгнанник, как и вы, и могу только ходатайствовать за вас перед французами, но вы должны дать мне право на это и нести свое знамя так же высоко, как несли его до сих пор. Дайте мне возможность говорить от вашего имени, как от имени честного русского солдата, потерявшего все, кроме чести».

С аналогичными речами главнокомандующий обращался и к другим частям. Казаки восторженно приветствовали своего главнокомандующего, выражали полную готовность идти по первому требованию, куда он прикажет, и при отъезде из лагеря провожали его долго несмолкавшими криками «ура». По осмотре войсковых частей, главнокомандующий с супругой и командиром Кубанского корпуса присутствовали на обеде в офицерском собрании у генерала Бруссо. Вечером главнокомандующий пересел на броненосец «Лорэн», с которым и отбыл в Константинополь.

В конце декабря началась переброска донских строевых частей на восточную сторону залива, к городу Мудросу. Беженцы оставались на месте. Большая часть людей, в том числе почти все Атаманское военное училище, пошли походным порядком по берегу залива, а другая часть, с тяжелыми вещами, была небольшими партиями перевезена по заливу на болиндерах.

Под лагерь было отведено место в двух верстах от города Мудроса, на скалистой горе с крутыми склонами, прорезанными несколькими оврагами. Один из этих оврагов, наиболее широкий, по дну которого протекал горный ручей, отделял то место горы, где предпорлагалось расположить лагерь частей 1-й и 2-й дивизий. За другим, более широким оврагом, расположился лагерь Терско-Астраханского полка. Атаманское военное училище и госпиталь были расположены около самого гор. Мудроса, у моря.

Скалистый и неровный участок, отведенный под лагери, требовал больших работ, чтобы привести его в должный вид. Много труда было затрачено казаками, чтобы разбить линейки, устроить площадки для палаток, лестницы, дорожки и тому подобное. Каменистый грунт с трудом поддавался усилиям казаков, уже обессиленным постоянным недоеданием. Для каждой палатки надо было выровнять горизонтальную площадку, снимая часть грунта с одной стороны и подсыпая с другой; то же делалось и при разбивке линеек.

Для защиты от дождевой воды, которая, хлынув потоком с горы, могла затопить и снести лагерь, пришлось рыть целую систему глубоких канав, кроме того, каждую палатку пришлось обводить ровиком.

И, несмотря на все это, лагерь был разбит точно по укзанному плану и даже имел щеголеватый вид. Прямыми рядами, со строгими интервалами, были поставлены палатки, по ниточке вытянулись линейки. Особенно выделялся правильностью линий и симметрией расположения лагерь Терско-Астраханского полка. Практичные терцы, под лагерь которых, надо заметить, был отведен участок на самом крутом склоне горы, вначале расположились временным лагерем у подошвы горы, и только тогда, когда место под лагерь было окончательно разбито, проведены линейки, устроены лесенки, канавы и даже украшения, перешли туда.

Понемногу устроившись, обжившись, казаки начали украшать лагерь. Перед многими палатками были разбиты клумбы, сплошь и рядом украшенные георгиевскими крестами, полковыми и училищными значками и вензелями, линейки были замощены, вдоль их, по краям, сооружены столбики, которым придавали, подчас, очень затейливый вид, а канавки обкладывались дерном.

Оторванные от домов, в тоскливом изгнании, казаки старались хоть внешне чем-либо скрасить свою жизнь. Иногда за несколько верст на себе приносили дерн, голодные бродили по берегу моря в поисках раковин и цветных камешков, из которых и делали всевозможные украшения; при этом много прирожденного, самобытного художественного вкуса, дарования и трогательной заботливости было проявлено казаками в украшении лагеря.

Внутри палаток также устраивались. Из камней, земли и болотной травы, из жестянок и консервных ящиков делали нары, топчаны, незамысловатые столы и табуреты, обзаводились самодельной посудой.

В большой палатке соорудили церковь.  Иконостас, светильники и вся церковная утварь были сделаны из подручного материала, из простынь, одеял, консервных ящиков, банок и жестянок. Из казаков и офицеров составлялись хоры, среди своих же нашлись регенты, не тол;ко любители, но и лица со специальным образованием, и правильным чередом пошли церковные службы. Под влиянием ли тоски изгнания, тяжелых условий жизни, неопределонности будушего, но религиозное чувство у казаков в это время сильно поднялось.  Церковь-палатки всегда были полны усердно молящимися казаками; далеко за пределы лагерей, по окрестным горам, разносились стройные звуки церковных песнопений.

В остальном жизнь была подобна чилингирской или других лагерей, та же голодовка, холод, те же вши, многоголосное, надрывное «кому?» [при раздаче еды], толчок с греками скупщиками. Только тоска, безысходная тоска по Родине, здесь была еще глубже, больше чувствовали казаки свою оторванность от мира здесь, на унылом острове, окруженные водою.

Настроение казаков было учтено французами, вероятно и тогда уже решившими распылить армию.

 

*****

13-го января на пароходе «Веха» на Лемнос прибыла часть штаба Донкорпуса с эшелоном в 500 человек воинских чинов донского Технического полка, а 16 января прибыли части 1-й и 2-й дивизии, общей численностью 3 800 человек. Штаб корпуса расположился в лагере около города Мудроса в тесовых бараках, оставшихся от англичан, и в палатках, Технический полк – по склону горы восточнее Сводно-пластунского полка, части 1-й и 2-й дивизий на заранее отведенном им месте, между Пластунским и Терско-Астраханским полками.

Прибывшие части были размещены в палатках, которых французами было выдано очень ограниченное количество, по одной на 12-14 человек, причем много палаток было рваных, полуистлевших, не дававших защиты ни от дождя, ни от ветра, а частью в блиндажных перекрытиях (абри-метро) шириною 20 вершков каждое, выдававшихся по расчету два перекрытия на трех человек. При соединении их получался сводчатый продолговатый барак, вышиною в средней линии 2 ½ - 3 аршина и шириною 4-5 аршин; длина барака зависела от числа помещавшихся в нем людей. Открытые бока такого барака заделывались подручным материалом или банками из-под консервов с насынанной в них землей. Ввиду отсутствия строительного материала и стекол, бараки эти были темны, зимой - холодны, летом же, несмотря на прикрытие абри-метро землей, душны от накаливания железа.

Снова закипела работа по устройству лагеря. Казакам, уже обжившимся в чаталджинских лагерях, уже затратившим массу труда и времени на устройство и оборудование прежних жилищ, снова пришлось работатаь на новом месте. [....]

Хорошей питьевой воды было довольно ограниченное количество. За лагерями Терско-Астрахансккого полка и первой Донской дивизии было два больших источника, дававших в среднем около 40 ведер в минуту, и пять малых колодцев между лагерем и морем. Вода первых двух источников стекала в море двумя большими ручьями, на которых были устроены запруды для стирки белья, питьевую же воду брали  из малых источников-колодцев, причем только в двух из них вода была годная для питья. Как на беду, источники эти были самые удаленные от лагеря и воду приходилось носить чуть ли не за версту. [....]

Продукты выдавались из интендантства, расположенного на пристани, в двух километрах от лагеря Терско-Астраханского полка. Только теперь, с приездом новых частей, быстро пошли и окончились работы по устройству узколейки, а до этого времени продукты, в том числе и дрова, приходилось носить на себе. Люди за продуктами высылались командами, и командами же возвращались обратно. Вначале были попытки приемщиков уходить обратно самостоятельно, не дожидаясь других, прямо же по получении какого-либо продукта, но это повело к хищению продуктов и было прекращено

Что касается пайка, то он в этот период такой же, как и в лагерях района Чаталджи [т.е. 2 058 калорий в день]. [....] Если принять во внимание, что нормальный человеческий организм расходует в сутки около 3 000 калорий, то можно увидеть, что расход этот только в двух третьях покрывался выдаваемой пищей, а остальное, повидимому, шло за счет организма.

Здесь, как и в Калоераки, французы также не разрешали свободного передвижения по острову. Лагерь был окружен двойным кольцом постов, за которые никого не выпускали. По близлежащим деревням были отправлены патрули, на обязанности которых лежало арестовывать всех бродивших по острову казаков, что с неменьшим рвением исполнялось и греческими жандармами.

Особенно тщательно охранялся г. Мудрос, на всех дорогах к которому стояли французские посты. Входить в город можно было только по особым пропускам, выдаваемым французским командованием на каждый день особо, да и то в очень ограниченном количестве. В греческую церковь в городе разрещалось ходить только командами, причем французы внимательно следили за тем, чтобы люди не расходились по городу.

Дошло до того, что команды, наряжаемые для сбора бурьяна и колючки, были запрещены. [....] Впрочем, это запрещение осталось только на бумаге.  Если и соблюдалось оно, то лишь несколько первых дней. Несмотря на французские уверения, топлива было все-таки недостаточно, что видно хотя бы из санитарного отчета по лагерю за январь-февраль месяцы: «в частях почти везде заведены общие варки и горячая пища готовится два раза в день, но не всегда, за отсутствием топлива»; «брюшной тиф имеет тенденцию на увеличение числа заболеваний. Объясняется это, отчасти,  отсутствием в частях кипяченой воды, что в свою очередь, зависит от  недостатка топлива». Благодаря этому, по необходимости, сбор бурьяна продолжался по-прежнему.

В остальном жизнь новоприбывших казаков, как и бывших ранее на острове, текла общелагерным темпом.

Между тем приближалась лемносская зима.  [....] Все чаще и чаще шли дожди, перепадал временами снег, все сильнее и порывистее, злее становился северо-восточный ветер. Временами он достигал такого напряжения, что срывал палатки и раздирал старые полуистлевшие полотнища. [....] От постоянных дождей близкие к поверхности земли подпочвенные воды выступали наружу, сырость в палатках постепенно превращалась в постоянную грязь, от сырости не спасали и топчаны, сделанные из камней и земли, а жиденькая подстилка спавших на земле казаков промокала насквозь. В ливни целые потоки воды, устремляясь с гор, заливали лагерь, несмотря на многочисленные канавы.

Температура в палатках и абри-метро мало чем разнилась от температуры наружного воздуха. Казаки ходили постоянно одетыми, не раздевались и на ночь, причем намокшая одежда обыкновенно на них же и высыхала.

В большом количестве появились вши, бороться с которыми было почти невозможно. На весь лагерь имелись только три бани – в Терско-Астраханском полку, в Техническом и в 1-м донском св. зап. госпитале, но пользоваться ими регулярно не представлялось возможным, как вследствие малой выдачи отопительных материалов, так и в зависимости от погоды. Имелось три дезинфекционных камеры, но они не могли правильно функционировать вседствие того, что у подавляющего большинства жителей лагеря был весьма скудный гардероб, состоящий из одного костюма и одной смены белья. В силу этого желающий отдать свои вещи для дезинфекции, должен был ожидать получения их, завернувшись только в одеяло, что не всегда позволяло состояние погоды и отстутсвие при камерах теплых помещений.

Если ко всему этому прибавить постоянное недоедание, угнетенное душевное состояние, то ясной станет картина неприглядной жизни на острове в то время.

Надо только удивляться, что заболеваемость была весьма незначительная. За январь-февраль месяцы больных в лечебных заведениях было всего 241 [....], амбуляторных больных в частях было 3 200 посетителей. [....] Для обслуживания чинов Донкорпуса и их семей были развернуты два лазарета – дивизионный лазарет 1-й дивизии, на 50 кроватей, и 1-й донской полевой госпиталь – на 150 кроватей, с родильным приютом и зубоврачебным кабинетом. Кроме гоео, в полках были открыты полковые околотки на 10 кроватей каждый, а в Терско-Астраханском полку – полковой лазарет на 25 кроватей.

Несмотря на то, что с каждым днем становилось все холоднее и холоднее, что наибольший процент больных был простудные и тифозные, что в палатках и абри-метро люди были скучены до-нельзя (в палатке марабу 12-14 человек), не все еще имели хоть какой-либо кров над головой. [....] Зарыться в землю, понастроить землянок, как это было в лагерях района Чаталджы, казаки здесь не могли, ввиду близости подпочвенных вод и каменистого грунта, и поэтому пришлось строить хижины-мазанки. [Приказом по лагерю от 28 января, было велено] «немедленно приступить в частях к постройке помещений из подручного материала – камней и глины, а также к изготовлению кирпичей для подобных построек. Материалы для стропил и крыш французское командование обещало отпустить». Но материал этот отпущен не был. Прошла зима, казаки переселились в другой лагерь, на ту сторону залива в Калоераки, а хижины-мазанки, без крыш, с дырами окон и дверей, так и остались на пепелище лагерей, точно памятники казачьих невзгод.

Не лучше обстояло дело с обмундированием. В беспрерывной войне, кошмарных эвакуациях, истрепалась последняя казачья одежда и обувь, запасная редко у кого была, да и нельзя было, по условиям войны, иметь при себе лишние вещи, а новых французы, захватившие русские вещевые склады, не выдавали.

В декабре было выдано казакам очень ограниченное количество белья и одеял, большая часть которых были сильно поношены и, даже, порваны. Выдача эта носила случайный характер и далеко не все казаки, не исключая и сильно нуждающихся в белье и одежде, получилли рубашки и одеяла. 29-го января от французского интендантства было получено 1 500 одеял, которые и были распределены по частям пропорционально с наличным числом чинов еще не получивших таковых. Но и эта выдача не удовлетворила всех нуждающихся, вследствие чего русским командованием было возбуждено ходатайство о дополнительном отпуске одеял, чтобы возможно было удовлетворить всех нуждающихся, после чего, 28 февраля, французами было выдано еще 2 070 одеял.

 

*****

26 марта 1921, на двух пароходах, прибыли на о. Лемнос штаб Донского корпуса и остаток донских частей, расквартированных в районе Константинополя, всего 5 075 человек.

Приближалась Пасха. Веками сложившийся быт, обычаи и привычки брали свое, и внутренняя жизнь казаков, лагеря, шла сама собою, независимо ни от изгнания, голода, отправок французов, текла по веками пробитому руслу. Готовились к праздникам. Выскребали палатки, чистили незатейливую утварь и посуду, многие даже справляли обновы из «подручного материала», т.е. перекрашивали и перешивали старье.

К праздникам готовились как-то особенно чинно и проникновенно. Здесь на чужбине казаки особенно остро чувствовали свое одиночество, оторванность от семей, теперь, в праздничные дни, и поэтому всеми силами старались выполнять обычаи Родины, чтобы тем создать себе хоть отдаленный мираж уюта, семьи.

С особенной любовью и старанием украшали церкви. Клеили транспаранты, фонарики, рисовали новые иконы, в Мудросе закупали бенгальские огни. Еще недели за две до Пасхи в лагере все чаще и чаще слышалось церковное пение. Это любители певчие разучивали пасхальные песнопения.

К празднику, сверх обычного рациона, казакам было выдано русским командованием 200 грамм муки и по 20 граммов сахару. Кроме того, были отпущены на улучшение питания особые денежные суммы по расчету полторы драхмы на человека. Сверх того, представителем американского Красного Креста капитаном Мак-Неп, который к тому времени начинал свою деятельность на Лемносе, казакам были выданы табак и папиросы.

Греками была предоставлена в распоряжение русского духовенства старая церковь в городе Мудросе, где богослужения совершались по русскому обычаю, русским духовенством и с русским хором. По соглашению между русским и французским командованием, казаки в часы богослужения могли ходить в Мудрос без особых пропусков. Церковь, повидимому давно уже оставленную, привели в порядок, вымыли, вычистили многолетнюю пыль; старинный, великолепной резной работы иконостас подновили, вставили на место в зиявшие впадины выпавшие иди вынутые иконы, благодаря чему церковь приняла уютный вид.

Индиферентные вообще к церковным службам, греки в большом количестве посещали русскую, как они ее теперь  называли, церковь, восторгаясь новым для них, неслышанным еще тоном богослужения, порядком и благочинием, и стройным пением русского хора.  В праздничные дни, когда время богослужения совпадало, зачастую в «русской» церкви бывало куда больше греков, нежели в греческой, в Мудросском соборе.

Особой торжественностью отличалась служба в четверг на Страстной недели. Пел соединенный хор дивизий и штаба корпуса. Церковь не могла вместить всех молящихся русских и греков. Последние, интересуясь русскими обычыями, пришли на этот раз в особенно большом количестве. Когда после богослужения, возвращаясь в лагерь, русские, по обычаю, несли по городу зажженные свечи, греки выскакивали из домов, качали головами и кричали: «Русс, Христос нет воскрес», очевидно думая, что казаки уже празднуют Пасху.

Встречали Пасху хорощо. С большим подъемом, светло и радостно, прошла пасхальная заутреня. К разговению напекли куличей, были крашеные яйца, к обеду в котлах варилась баранина. Не обошлось и без спиртных напитков, которые сами казаки закупали на полученные к празднику драхмы. Целые дни в полковых церквах звонили в «колокола», представляющие из себя не что иное, как обрезки рельс, железные шпалы и куски старого железа, целые дни по лагерю из края в край неслись песни разговевшихся казаков.

В 12 часов 1-го мая, на первый день праздника, все части корпуса были выведены на парад и командир корпуса хритосовался с казаками и поздравлял их с праздником. Бодро и весело прошли оживишиеся казаки, громко и радостно отвечали на приветствия командира корпуса. Все не принимавшие участия в параде чины корпуса, персонал госпиталей, даже греки из Мудроса, все это вышло посмотреть на парад.

Теплая весенняя погода, солнечные дни, затишье, что на Лемносе, с постоянными ветрами, случается очень редко, все это поддерживало праздничное настроение. Так, незаметно, в праздничном оживлении, прошли три дня.

Широкая казачья натура, не мирившаяся с теснотой лагерной жизни, в праздник нашла себе выход. Город Мудрос и все окрестные деревни в эти дни были переполнены казаками, пробиравшимися туда несмотря на все запреты, оцепления и патрули. Не обошлось и без «международых» – греко-русских и русско-французких конфликтов и осложнений, происшедших, главным образом, на почве продажи и распития спиртных напитков. [....]

Праздник был закончен, к тому времени казаки поистратили припасенные драхмы, настроение улеглось, и снова потянулись  бесконечные и нудные будни.

Ровно в семь утра в утренней прохладе звучал по лагерю и далеко разносился по окрестным горам «подъем». Много казаков вставало еще до этого времени и уже копошилось среди палаток, но после «подъема» лагерный муравейник все-таки  заметно оживал. Мелькали цветные рубашки казаков, слышался шум, крик и разговоры, от лагеря к колодцам, туда и обратно, сновала беспрерывная цепь людей. Все это продолжалось пятнадцать минут, после чего части выстраивались на передних линейках. Лагерь замирал. Пели общую молитву.

Вслед за молитвой, в тех частях, где была налажена общая варка, раздавали чай; там, где общей варки не было, чай готовился самостоятельно. Дымили костры на особо отведенных для этого местах за лагерным расположением, суетились около них раздувавшие огонь казаки.

С девяти и до одиннадцати, внизу, у берега моря, на песчанном плацу-отмели, твердом как асфальт, производились строевые занятия. Занимались гимнастикой, одиночной выправкой, шереножным учением. Занятия были легкие, имевшие, главным образом, моральное значение. Занимались четыре часа в день, два – до обеда, и два – после обеда, с четырех до шести часов. С наступлением жаркого времени занятия были перенесены на ранние утренние часы.

В Атаманском училище и на офицерских курсах занятия продолжались с прежней регулярностью. В жаркие часы дня эти занятия носили классный характер, а в утреннее и вечернее время сотни юнкеров и офицеров выводились на плац и там производились сотенные и тактические учения.

Из России училищем было вывезено четыре лошади. Лошади эти седлались и юнкера производили на них «сменную езду», а в праздничные дни даже «загородные» проездки.

В те дни, когда выдавали продукты, а их выдавали сразу на 2-3 дня, по лагерю, из конца в конец, проносился знакомый уже крик – «раздатчики за продуктами!» С мешками, чувалами и жестянками, командами, так как одиночным порядком, во избежание хищения продуктов, ходить было запрещено, раздатчики отправлялись на пристань, где было расположено интендантство. Пристань находилась в полутора-двух километрах от лагеря и была соединена с последним дековилькой, по которой и перевозились продукты и другие тяжести.

При этом наблюдалось своеобразное развлечение. Часть казаков, положив на вагонетки чувалы и жестянки, садились сами и катились вниз. Под уклон, местами довольно значительный, вагонетки развивали большую скорость, причем не обходилось и без приключений. Случалось, что вагонетки сходили с рельс  и разбивались. К счастью, такие крушения обходились без жертв.

Раздача и дележка продуктов производилась по установленному уже обычаю, точь в точь, как это делалось в Чилингире, Санджак-Тепе, или других лагерях, с таким же [вопросом вслепую] «кому?» и кропотливым, можно сказать аптекарским делением «полагаемого».

Да и весь порядок дня был общелагерный, твердо установившийся. Так же на кострах готовили обед, ужин, кипятили чай, также стирали белье, искали насекомых, с таким же трудом добывали топливо, ходили за колючкой, бродили по пристаням и оставленным греками строениям в поисках какой-либо щепки, кола или доски.

В восемь вечера, по лагерному в девять, так как часовая стрелка была переведена на час вперед, полки выстраивались на поверку. Звонко разносилась по затихшим лагерям и дальше, по горам и заливу, «заря», стройно и величественно из тысячи грудей лилась молитва. «Всколыхнулся, взволновался...» – перекатывались затем по лагерю могучие волны Донского гимна. Отбой и – лагерный муравейник снова копошился, снова слышались шум и крики.

«Быстро кончались южные сумерки, по склонам гор зажигались костры, точно громадные звезды висевшие на бархатном сумраке ночи. Слышались песни. То частые и веселые, с удалыми выкриками и подпевами, со свистом и гиканьем, то тягучие, грустные и тоскливые, как лемносская жизнь.

О всем пели казаки. И о славее казачьей, боевых подвигах, походах и  боях, о рассеянных по всему свету костях и могилах казачьих, о родном Доне, тихих привольных станицах и хуторах, пели о покинутых домах,  детях и казачках, напрасно поджидающих своих мужей. Обо всем пели казаки. И о большевиках, выгнавших их из родного края, и об убитых и замученных ими товарищах. Слышалась в песнях то жалоба на горькую долю, то мрачная угроза далекому ненавистному врагу, и вся душа казачья, смятенная и придавленная, но не уничтоженная, изливалась в этих песнях.

Доваривался ужин, закипал последний чай, один за другим догорали и гасли костры. Стихали последние песни. Обвеянный прохладою дагерь засыпал. Только где-либо высокими переливами изнывал не уснувший еще станичник и песня, ровная и бесконечная, как Донская степь, одиноко разносилась по ночной тишине.

День кончался... «Завтра» было точь в точь такое же, и медленно и однообразно, днем за днем, тянулось унылое время.

Иногда эти серые будни прерывались светлыми днями. Так было 9 мая (ст. ст.), в день кавалерского праздника ордена Св. Николая Чудотворца. В этот день Лемнос чествовал своих героев, покрывших новою славою Русскую армию на полях Северной Таврии, кавалеров ордена.

Рано утром все части Донского корпуса, со знаменами и штандартами, при оружии, были выведены на твердую песчанную отмель у моря, где обыкновенно происходили занятия, и построены «покоем». Посредине был воздвигнут аналой, около которого собралось все корпусное духовенство с полковыми иконами и хоругвями, и соединенный хор всех частей корпуса.

Была тихая солнечная погода, с безоблачным голубым небом и таким же спокойным морем. Эффектную картину представляли тогда казаки, все однообразно одетые, в белых гимнастерках и таких же фуражках, застывшие в безмолвном ожидании. Ярко блистали на солнце хоругви и облачение духовенства.

Ожидали генерала Абрамова, который должен были прибыть с берега Калоераки, где находился штаб Лемносской группы. Около десяти часов ряды вздрогнули, зашевелились, спешно выравнялись, послышались тихие короткие слова команды. Прибыл генерал Абрамов.

– Слуш-а-й, на кра-ул-л!.. громко и отчтливо пронеслись слова команды. Коротко блеснули в лучах солнца тысячи шашек, как один взвились и замерли штыки. Трубачи заиграли «встречу».

Сопровождаемый начальником штаба полковником Ясевичем и старшими войсковыми начальниками, генерал Абрамов, старший кавалер ордена Св. Николая Чудотворца, обходил ряды, здороваясь с казаками, бодро и радостно отвечавшими ему.

Начался молебен, который служил корпусной протоиерей. После молебна был парад. Полк за полком, сотня за сотней, стройными белыми рядами, резко отбивая такт по твердой, как асфальт, отмели, точно заправские пехотинцы проходили казаки перед своим любимым вождем; отчетливо, как один, отвечали на приветствия. Тихо реяли в голубом воздухе старые боевые знамена.

Трудно было поверить, глядя на проходившие стройные ряды казаков, что это изгнанники, влачущие полуголодное существование на унылом острове, под строгой опекой французов, недавно еще в тоске волновавшиеся над жгучим вопросом «Совдепия, Бразилия или собственное иждивение?», а теперь точно воскресшие чудо-богатыри, явившиеся по зову своего старого вождя. И невольно в сердце каждого росла и крепла уверенность, что жива армия и будет жить, что не страшны ей никакие происки и распыления, испытания и несчастья, что пройдет лихолетие и, с армией, воскреснет Великая Россия... Этот парад надолго остался светлым воспоминанием у казаков.

Нечего и говорить, что не только все население города Мудроса, но и из ближайших деревень, пришло посмотреть на невиданное зрелище.

В тот же день, на берегу Калоераки, в Кубанском корпусе также был молебен и парад, который принимал командир Кубанского корпуса.

С наступлением теплого времени, большое оживление в монотонную лагерную жизнь внесли морские купания. Уже в середине апреля вода в Эгейском море сделалась настолько теплой, что отдельные наиболее смелые казаки начали купаться. Но большинство казаков купаться не решалось, боясь осьминогов. Слышанные еще в чаталджинских лагерях страшные рассказы об осьминогах здесь не только не рассеялись, но нашли себе подтверждение в «многочисленных» примерах. Правда, теперь уже не говорили, что осьминоги по ночам забираются в палатки и утягивают казаков в море, но из уст в уста передавали, что осьминоги утопили нескольких английских матросов и что беженцам первой эвакуации англичане вследствие этого запрещали купаться в море, что на кубанском берегу, обязательно на кубанском, осьминоги уже утопили несколько казаков, женщин и детей, и что там теперь также запрещено купаться. По слухам, у кубанцев тоже говорилось о донском береге. Действительно, был случай, когда довольно крупный осьминог бросился на юнкера, но последнего тотчас же отбили купавшиеся рядом товарищи, убившие осьминога.

Становилось все жарче и жарче, южное солнце жгло немилосердно, камни накалывались, дышать становилось нечем. Скрепя сердце, превозмогая страх, казаки полезли в море. Первые же дни купанья убедили их, что осьминоги вовсе уж не так страшны, как о них рассказывали, и вскоре берега залива, там где было возможно купаться по условиям местности, были усеяны купавшимися и валявшимися на песке казаками.

Но этим дело не ограничилось.. Убедившись в своей безопасности, казаки сами перешли в наступление и начали охототься за осминогами. Охота состояла в том, что казаки, сняв шаровары, и вооружившиь шашкой или просто заостренной палкой, входили в воду, подкарауливали осьминогов и убивали их. Скоро узнали места, где осьминоги водились в большом количестве. Появились даже казаки специалисты – охотники, чуть ли не каждый день убивавшие по осьминогу  и продававшие их грекам. Каждое утро, то там, то здесь, по колено в воде, десятками стояли казаки, поджидая добычу. Установилась даже рыночная цена – в среднем около пяти дархм за «октопода» (по гречески – осьминог). «раньше мы их боялись, – говорили казаки, а теперь пусть они нас... Казаки приехали... Это не те, что греки и англичане», и всё усерднее и усерднее охотились за осьминогами.

Время от времени устраивались прогулки по острову. Конечно, в одиночном порядке казаки и без того бродили по острову в поисках хлеба, работы, или без всякой цели, просто инстинктивно повинунуясь своей вольной степной натуре, не мирившейся с однообразием и скученностью лагерей, но они постоянно подвергались риску быть пойманным и избитым французами, или избитом и ограбленным греческими жандармами, что неоднократно и случалось.

Прогулки устраивались командами, или даже целыми частями, по особым разрешениям французских властей. Ходили в окрестные деревни и к северо-восточной оконечности острова, к тому месту, где когда-то находился город Гефестиада. [....] Развалин города, как их представляли себе казаки, не находили, и не одна группа гуляющих возвращалась в лагерь разочарованной. Со временем прогулки к развалинам совсем прекратились. Более интересными были прогулки в деревни. Жители греки, особенно в первое время, радушно встречали казаков, угощали их, в деревенских тавернах всегда можно было дешево достать хорошее местное вино, поэтому казаки особенно охотно ходили в деревни и прогулки эти устраивались так часто, как только французы выдавали пропуска. [....]

С первых же дней прибытия на Лемнос штаба Донского корпуса, т. е. с конца марта, началась громадная культурно-просветительная работа в частях. Многие не успели почему-либо закончить образование, многие в беспрерывной войне забыли то, что знали, и теперь искали случая вспомнить забытое, а многие вообще мало учились. И вот, идя навстречу нуждам казаков и, в то же время стремясь как-либо использовать  бесцельное время изгнания, наполнить бесконечный досуг казаков и удовлетворить их жажду к познаниям, к самобразованию, командование, в лице информационного отделения, организовало ряд лекций эпизодического характера и периодических по различным отраслям знания и науки.

Лекции читались в отдельных частях, при штабах бригад и дивизий, и при штабе корпуса, как центре, в особо отведенном для этого месте с открытой сценой, служавшей в то же время и кафедрой для лекторов. Лекторы нашлись среди своих же. В частях войск было немало лиц с высшем образованием, которые в популярной, общедоступной форме, путем лекций и бесед, делились с остальными своими познаниями. Устраивались лекции и на политические темы, в которых освещалась  текущая обстановка, положение в Совдепии и политическая жизнь Европы. Вообще все лекции, даже по астрономии и космографии (были и такие) охотно посещались казаками, засыпавшими лекторов бесчисленными вопросами.

Кроме того, были учреждены особые бригадные курсы для тех офицеров, которые не могли быть, за неимением места, зачислены в офицерские курсы при Атаманском военном училище. На этих курсах, кроме специально военных предметов,  преподавались также предметы общеобразовательного характера, как история России и Дона, русская литература, экономическая география, законоведение и другие. [....]

Еще в лагере Санджак-Тепе из беженцев любителей и профессиональных актеров  организовался театр, вносивший большое оживление в монотонную беженскую жизнь. Труппа, в составе частей, переехала на Лемнос, здесь пополнилась новыми силами, и театр снова открыл свою деятельность.

В начале спектакли давались на открытой сцене, служившей в то же время и эстрадой для концертов и кафедрой для лекторов, потом сцена былы оборудована в одном из бараков на пристани, занавес был по-прежнему из одеял, но декорации были освежены работами своих же художников. Из американских пижам и прочих подарков понаделали костюмы, казавшиеся довольно эффектными на сцене, появился хороший грим, зрительный зал теперь уже освещался новыми фонарями. Вообще, театр значительно оперился, чему немало способствовала работа и поддержка командования.

Благодаря любовному отношению к делу руководителей театра, репертуар был подобран очень тщательно, с большой разборчивостью. Ставили чеховские вещи, ставили даже Островского, драматические отрывки из Пушкина (Скупой рыцарь и др.) и другие классические пьесы. Правда, уступая настойчивым требованиям публики, желавшей хоть немного забыться от нудной лагерной жизни и посмеяться, ставили и фарсы, и веселые комедии, водевили и другие смешные пьесы, но в основе деятельности театра всегда лежал серьезный репертуар, имеющий воспитательное значение для казаков.

Болшим успехом пользовались спектакли-кабаре и концерты. Среди донцов нашлось немало отличных певцов, рассказчиков, танцоров, были даже музыканты-виртуозы. Какими-то правдами и неправдами у греков достали пианино, чуть ли не  единственное на острове. Собрали струнные инструменты, причем часть инструментов, не только балалайки, но и скрипки, были весьма недурно сделаны своими руками. Главное место в программах концертов отводилось хоровому пению. Составивишиеся для церковных служб хоры, здесь, на сцене, конкурировали между собою, доводя исполнения номеров до высшей степени совершенства. В кабаре ставились трюки и новинки столичных сцен, вызывавшие большой интерес у публики. Вход в театр был бесплатный и билеты распределялись по частям пропорционально их численному составу, причем довольно значительное количество билетов уделялось и грекам – гостям. [....]

Нечего и говорить, что спектакли привлекали громадное количество зрителей. У открытой сцены собирались обитатели чуть ли не всех лагерей, театр бывал битком набит зрителями, мало того, кругом театра у всех окон, дверей, толпой стояли казаки. Тут же среди них постоянно толкались французские солдаты, чернокожие, греки, привлеченные звукам оркестра и стройным пением хора. Казаки забирались даже на крыши и в таком большом количестве, что временами требовалось принятие особых мер к их удалению, так как крыша грозила обрушиться. [....]

Обыденный свой досуг казаки посвящали работам. Люди, не только воины но и мирные работники, пахари, сроднившиеся с постоянным трудом, не могли выносить безделья и сами себе выискивали хоть какую-либо работу. Некоторые уходили на заработки к грекам в деревни, часть казаков – мастеров, ремесленников, пристроились в оборудованных при дивизиях мастерских Всероссойского Земского союза. А часть у себя, в палатках, занимались кто чем. Шили обувь, причем казачья работа оказывалась значитедьно выше местной и греки заваливали казаков заказами. Из случайных кусков дерева вырезывали ложки, из консервных банок мастерили котелки, сковородки, мангалки и разную домашнюю утварь, делали массу мелких вещей, различные пряжки, подсвечники, письменные приборы и тому подобное. Целый ряд казаков занимался производством сундучков, чемоданов, походных кроватей и прочих дорожных вещей, употребляя для этого куски брезента от старых палаток и фанеру, которую нетрудно было достать на острове.

 

*****

Первые части были вывезены в Сербию и Болгарю в мае-июне 1921 г. Часть казаков, при активном содействии французских властей, уехала в Советскую Россию. В течение июня 1921 г. остаток Донского корпуса (ок. 4 500 чел.) был переведен из окрестностей Мудроса в Калоераки, на противоположный берег залива.

Если на Мудросской стороне местность была уныло-однообразная, то здесь, в Калоераки, были только голые каменистые горы, с желтыми пятнами выжженной соднцем травы на них и – ни одного источника пресной питьевой воды. Обитателей лагеря снабжал водою построенный еще во время Великой Войны дистиллятор [....]. Вода из дистиллятора по особым трубам  наполняла железные баки, то там, то здесь разбросанные по лагерю, в местах расположения войсковых частей и беженцев. Первые дни баки эти наполнялись водой в неограниченном количестве, но позже, день ото дня, дистиллятор давал все меньше и меньше воды. Происходило это от экономии топлива, или от недостатка рабочих рук, или же, наконец, было своеобразным и довольно чувствительным способом воздействия на казаков с целью их распыления, остается загадкой, но только на казаков недостача воды действовала удручающе. [....]

Загаженность лагеря была ужасающая. В Великую Войну здесь был расположен английский лагерь, который пришлось перенести в другое место ввиду свирепствовавшей среди обитателей дизентерии, вслед за этим русские беженцы первых эвакуаций, потом кубанцы и беженцы, а потом уже, когда кубанцы уехали в Сербию, опять донцы. Все это, конечно, оставляло свои следы. Берег моря сплошь был усеян консервными банками, разными отбросами, в том числе и человеческими экскрементами, гниющими и издающими такой сильный запах, что к берегу моря в тихую погоду трудно было подойти. Да и сама почва была пропитана гниющими отбросами и полна миазмов.

Тяжелые климатические условия, крайне неудовлетворительное питание, антисанитарное состояние лагеря, общая истощенность организма, наконец – подавленное состояние духа, все это не могло не отразиться на здоровье казаков. Больных за это время  (с апреля по сентябрь месяцы) в лечебных заведениях было 1 494 человека [...]. Как и следовало ожидать, наибольший процент выпал на долю остро-желудочных  и кишечных заболеваний, что и явилось следствием дурной питьевой воды, портившейся в загрязнепнных баках, появившеюся зеленью, которую казаки уничтожали в большом количестве и, притом, без всяких предосторожностей, и общею недостаточностью питания. Обильную жертву снимал туберкулез, дававший, благодаря тяжелым жизненным условиям, большую смертность. [....]

Обыденная жизнь казаков здесь текла тем же порядком, как и на Мудросской стороне. Прекратилась только охота на осьминогов, которых на этом берегу совсем не попадалось, зато многие занялись рыболовством.

Появилось новое развлечение – кинематограф. Кинематограф был оборудован отделением Всероссийского Земского союза. Отлогий склон горы, вблизи дистиллятора, служил зрительным залом, вмещавшим тысячи зрителеей. Каждый вечер, перед заходом солнца, стекались со всего лагеря сотни людей, сходившихся сюда не только за тем, чтобы посмотреть картины, которые все уже много раз видели, но просто ради развлечения, чтобы встретиться и поговорить со знакомыми и обменяться  последними новостями. [....]

Другим развечением были футбольные матчи. Среди юнкеров Атаманского и Алексеевского (кубанского) военных училищ образовались футбольные команды, постоянно состязавшиеся между собою, а временами, и не без успеха, с бывшими на острове англичанами и французами. Интересные со спортивной стороны, состязания эти, однако, не привлекали широких казачьих масс.

Американский Красный Крест оказывал колоссальную помощь  казакам. Не говоря уже о том, что Донскому корпусу было передано на десятки тысяч долларов медикаментов и разного госпитального имущества, что при главной поддержке Американского Красного Креста содержались санатории для туберкулезных больных и целый ряд питательных пунктов Всероссийского Земского союза, где получали добавочное питание женщины, дети  и особо истощенные казаки, непосредственно в казачью и беженскую среду им было брошено громадное количество разных «подарков», в виде всевозможных фуфаек, белья, носков, полотенец, пижам, посуды, утвари и прочих предметов домашнего обихода.

Подарки раздавались часто. Еще накануне интендантство предупреждало части о радостном событии, и уже с раннего утра у американского склада с мешками в руках толпились казаки-приемщики. Настроение при этом у всех бывало радостное, возбужденное, слышался смех, шутки, тут же ходили слухи: а что будут давать?

Вот показывался капитан Мак-Нэп, представитель Красного Креста. Все суетилось, обступало его тесным кольцом, споря между собою из-за очереди. В пыли от разбиваемых ящиков, энергично покрикивая на помогавших ему рабочих, Мак-Нэп всегда сам раздавал подарки, лично отсчитывая многочисленные носки, полотенца и пижамы. Раздачи продолжались целыми днями, и целыми днями неутомимый Мак-Нэп принимал в них участие.

С тяжело набитыми мешками возвращались казаки по частям, а некотрое время спустя, то там, то здесь, среди палаток можно было видеть станичников, с широко распяленными руками разглядывавших какую-либо фантастическую ярко-голубую или нестерпимо-розовую пижаму и такие же штаны. Часть казаков продавала (загоняла) эти подарки, покупая на вырученные деньги хлеб и табак, а большинство беженцев укладывало в сундучки и чувалы заранее уже готовые подарки родным и близким при возвращении домой. [....] В ответ на его подарки, казаки также  отдаривали Мак-Нэпа чем могли: подарили ему оружие, коллекцию русских бумажных денег революционного периода и много разных собственноручных изделий, что каждый раз приводило его в большой восторг.

Но за этими внешними проявлениями казачьей жизни скрывалась обратная сторона ее – угрюмая и мрачная. Настроение казаков день ото дня становилось все более и более отчаянным. Высоко приподнятое, чуть ли не до бурных восторгов, в дни первых отправок в Сербию и Болгарию, оно также резко и упало, когда вопрос с дальнейшими отправками в славянские страны осложнился и затянулся, казалось, на долгое время.

Обыкновенно «почта» приходила на Лемнос раз в неделю, и вот еще за несколько дней казаки жадно следили за морем – не покажется ли на горизонте дымок парохода. Много дымков показывалось и вновь скрывалось в тумане моря, пароходы проходили мимо Лемноса, напрасно лишь волнуя заключенных на нем казаков, но когда пароход входил в бухту, казаки заметно оживали. Тогда уже взоры всех обращались на штаб Группы и на штаб Корпуса, откуда с нетерпением ждали «новостей». Казаки засыпали вопросами своих командиров, жадно ловили всякие слухи, идущие, якобы, из штаба.

Но новостей, конечно – отрадных новостей, не было. Молчали штабы, ничего не могли передать казакам и их командиры. Расстерзанная Россия продолжала страдать под игом  большевиков, надежд на близкое освобождение не было, если вспыхивали восстания, то они с неслыханной жестокостью подавлялись большевиками, расстреливавшими тысячи людей и заливавшими кровью города, села и станицы.

Так из недели в неделю. И еще беспросветнее казалось казакам их изгнание и мрачнее Лемносская тюрьма.

Отправки казаков в Болгарию возобновились в конце августа. 12 сентября 1921 г. покинул Лемнос команудющий Донской и Кубанской группой ген. Абрамов, в сопровождении последних казаков, остававшихся на острове.

Марш
Алексеевского
полка

Список
погребенных
в Галлиполи

www.gallipoli.fr

www.belyifond.ru

Видео

Mikhailkov 

 

panikhida

List with onlain bookmakersGBETTING